Бывшие заключённые, освобождаясь, часто возвращаются в криминальную среду и опускаются на самое дно. Выбраться оттуда почти невозможно. Вот несколько историй о тех, кто оказался в пропасти, и о людях, пытающихся им помочь.
Окраина Кургана. Микрорайон, когда-то называвшийся СМП-290, теперь — Мостостроителей. Таксисты отказываются туда ехать: место имеет дурную славу, можно не получить обратный заказ или столкнуться с пьяной компанией.
Ближе к сумеркам я всё же добираюсь. Деревянные остовы сараев, сгоревшие и ещё жилые. Дома — это длинные покосившиеся бараки или строения на одну комнату. Проходы между ними заросли бурьяном.
Меня встречают Надежда и её муж Иван. Надежда раньше жила здесь, но уехала. Вернуться она не может забыть это место, потому что осенью сюда вернётся её брат Игорь. Сейчас он в колонии.
«Осторожно, тут, в сенях, сгнило всё», — предупреждает Надежда, но я уже проваливаюсь сквозь сгнившую доску. Иван пытается открыть дверь, и она выпадает вместе с косяком.
Внутри — шаткий диван, десятки заплесневелых бутылок, колченогий стол. Некогда были стены, а теперь — груды гнилых досок. Здесь Игорь жил с мамой и сюда вернётся после освобождения.
«Вы кто такие?» — за спиной возникает тёмный силуэт. В полумраке, при свете фонариков, он оказывается чисто одетыми пожилым мужчиной.
«Александр Петрович я. Я сюда первым приехал, в СМП-290, ещё в 1975 году», — представляется он.
В 1975 году сюда приехали комсомольцы строить заводы. СМП-290 — это «Строительно-монтажный поезд — 290». Им обещали комнаты, а потом квартиры в новых районах Кургана. Надежда с Иваном получили квартиру. Другой брат уехал. Игорь остался с мамой.
В 1990-е раздача жилья прекратилась, посёлок стал ветшать. Игорь развёлся, нашёл новую любовь и начал варить «крокодил». В первый раз он получил четыре года колонии. После освобождения ноги уже гнили от наркотика. Новая сожительница умерла зимой от пневмонии.
«Снова стали бывать какие-то люди, и одна женщина его всё в гости звала… он отказался, так она ему в карман и сунула это… Ну, снова это», — рассказывает Надежда.
Александр Петрович и Надежда вспоминают оставшихся жильцов. Судьбы у всех похожи: наркотики, тюрьма, возвращение. Иногда — самоубийство.
Дочь Александра Петровича — прокурор в Санкт-Петербурге. Но он не хочет уезжать.
«Я тут напьюсь, упаду — и никто меня не забирает. А там полиция сразу заберёт в отделение», — объясняет он.
Бараки должны были расселить, они признаны аварийными. Но есть проблемы. У многих нет документов на право собственности.
«Мне тогда в поезде просто сказал начальник: «Выйдешь из поезда, пойдёшь к Романковой, ключи возьмёшь», — говорит Александр Петрович.
Люди ждали расселения и считали это жильё временным. Вторая проблема — нехватка жилья для переселения.
«Муниципалитет планирует расселение бараков в микрорайоне Мостостроителей», — сообщили в пресс-службе мэрии Кургана.
Летом 2021 года снесли 11 домов. Сейчас аварийными признаны ещё два. Сроки их расселения неясны. Надежда понимает, что её брат сгниёт вместе с бараком, и хочет спасти его.
«Давайте помолимся!» — предлагают женщины в зелёных накидках с надписью «Экипаж «Милосердие». Толпа читает «Отче наш». В центре Кургана эта служба ежедневно кормит бездомных у вокзала.
Многие годами приходят сюда. Освободились из тюрьмы — ехать некуда или стыдно. Жильё сгнило, нового не дали. Живут в заброшенных зданиях.
Неподалёку наблюдают муниципальный депутат Наталья Сёмина и её соратник Роман. Сёмина давно ведёт диалог с властями, чтобы фонды могли кормить людей. Сейчас они уговаривают одну пару уехать в Волгоградскую область, где Роман организует реабилитационный центр.
Екатерина и Николай знакомы по вокзалу. Они боятся, хотя Николай сам из Волгограда и не был там десятки лет.
«Николай вообще исправляется. Недавно меня один насильничать хотел, так Николай меня защитил», — хвастается Екатерина.
Роман объясняет: жильё и работа будут. Но пара не решается. Они живут одним днём и, кажется, разучились мечтать.
«Катя, а о чём ты мечтаешь?» — спрашиваю я.
Она молчит. Подходит местный «философ» Олег.
«Я мечтаю о втором пришествии Сталина, чьей правой рукой я стану», — заявляет он.
О новой жизни тут не мечтают. Многие знают, что не переживут эту зиму.
Бездомные на вокзалах по всей России похожи. Среди них много бывших заключённых. Пустырь за Ярославским вокзалом в Москве — место, куда обычным людям лучше не заходить. Грязь, запах немытых тел и дешёвого алкоголя.
Люди сидят на бордюрах и ждут, какая благотворительная организация приедет. За последний год «старожилов» прибавилось. Полиция знает это место — тут многие в розыске. Часты драки и угрозы. Но всем так удобнее: и полиции, и волонтёрам, и обычным гражданам.
Я здороваюсь с Володей. У него окладистая седая борода, выглядит опрятно. Он здесь не первый десяток лет.
«Но я только плохих людей грабил. Убил вот совсем плохого… Но хороших я не трогал, я — за добро», — тараторит Володя.
Это пустырь — самое дно, откуда почти нет выхода. Другой, Саша, говорит, что сидел ни за что, и сразу предлагает «толкнуть» золото.
У большинства тех, кто стоит в очереди у машины скорой помощи фонда «Доктор Лиза», когда-то был дом. Но после тюрьмы или потери денег возвращаться стыдно.
Приехала программа «Жди меня». Из двухсот человек найти родных хотят только двое. Третий, Саид, вспоминает о сыне, но потом просит стереть запись: такой отец ребёнку не нужен.
Иногда они оставляют контакты родных сотрудникам фонда — на случай смерти, чтобы было кому опознать тело и похоронить не в безымянной могиле. Часто родственники отказываются. Но иногда приходят.
По другую сторону машины идут перевязки. Многие подопечные гниют заживо. Бездомные радуются, когда приезжает священник. Те плачут и обещают бросить пить, но на следующей неделе приходят пьяными.
«Только попробуй мне тут намусори! Убью!» — неожиданно раздаётся крик. Волонтёры уговаривают спрятать заточку.
Сегодня здесь радость. Витя, отсидевший несколько лет, соглашается уехать домой. Волонтёры с помощью «Лизы Алерт» находят его брата. Тот соглашается принять Виктора, но просит помочь с билетом до Воронежа.
«Витя, никогда больше сюда не возвращайся. Тут хороших людей мало, этот пустырь — место лютое, гиблое. Отсюда не выбираются», — инструктируют его перед поездкой волонтёр Люба Стрижова и его друг Антон.
Антон отказывается ехать в реабилитационный центр. Он считает, что у него нет зависимости.
«Да что мне все эти ваши мечты… Вот мы вчера с парнями нанялись на работу, получили по 800 рублей. Купил пиво и рыбку. Стоишь, пьёшь — и хорошо. И понимаешь, что вот она, мечта — жить мгновением», — говорит он.
Но большинство боятся таких центров по другой причине.
Новости о людях, которых украли и заставили работать рабами, иногда мелькают в прессе. Кому-то удаётся сбежать. Пустырь за Ярославским вокзалом — благоприятное место для вербовщиков.
Я пришла туда с друзьями-мужчинами. К ним быстро подходили вербовщики, предлагая работу в других регионах. Известны даже машины с номерами из Чувашии, Якутии. Те, кто соглашается, исчезают.
Предлагают и работные дома в Подмосковье. Обещают крышу, питание и ежедневную оплату на стройке. Некоторые такие дома маскируются под реабилитационные центры.
Вадиму удалось выбраться из такого центра и уехать в Волгоград. В Москве его избили и ограбили. Двое мужчин предложили помощь и привезли в дом в Подмосковье.
«Паспорта у меня не было уже, утром на работу возили. А позвонить и сказать родным, что я жив, не давали», — рассказывает он.
Он тайком позвонил бывшему коллеге, тот нашёл его дочь. Она обратилась в фонд «Доктор Лиза». В итоге Вадима вывезли на платформу и бросили. Он дошёл до полиции, волонтёры купили ему билет домой. Сейчас у него всё хорошо.
Витя из Воронежа тоже попал в такой центр, надеясь вылечиться.
«Старшие по артели были сами вечно пьяны. Как они могут меня лечить, если они сами пьяные?» — говорит он.
Он работал на стройке за мизерную плату и сбежал прямо на вокзал.
«Ты не думай, наш работный дом нормальный. Паспорт при тебе останется, деньги будут в конце каждого дня», — убеждает вербовщик моего друга, клея стикеры на стену.
Ярко-оранжевое здание с зелёной крышей на окраине Москвы — Центр социальной адаптации имени Елизаветы Глинки. Здесь помогают тем, кто освободился из тюрьмы и потерял жильё.
Правила просты: можно написать в центр до освобождения. Прописка не нужна. После собеседования с психологом предоставляют место. Здесь живут годами, получают юридическую и психологическую помощь.
Комнаты по типу общежития. Запрещены только наркотики и алкоголь. Здесь нет вокзальной атмосферы. На тумбочках — классическая литература, у многих иконы.
Володя живёт здесь уже второй год. Пока он сидел, жена переписала квартиру на себя. Он судится за неё, работает разнорабочим, но имеет крышу над головой.
«Его отсюда уже никто не выгонит. Тут его зовут по имени и отчеству и не дают уйти на дно», — отмечают в центре.
Наталья Сёмина в Кургане тоже помогает людям, оказавшимся на дне. Она говорит о важности поддержки родственников. В её помещении проходят группы поддержки, кого-то удаётся направить в настоящий реабилитационный центр.
«Да, помочь получается не всем, и тут без поддержки родственников или близких людей сложно что-то изменить. Но и самим родственникам тоже нужна помощь», — поясняет Наталья Сёмина.
Юрист Алексей Федяров отмечает, что судимость сама по себе становится стигмой.
«Человек освобождается, но не может устроиться на работу и прокормить семью. У него два пути: реинтеграция в общество или дорога вниз к новому сроку. Нужно создавать условия, чтобы люди могли начать работать и существовать самостоятельно», — говорит Федяров.
На прощание я прошу Наталью Сёмину помочь Игорю. До ноября с жильём ему не помочь. По дороге в аэропорт приходит смс от Надежды: они созвонились с Сёминой и попробуют помочь Игорю, когда он вернётся.
