Место для выставки выбрано удачно. Флигель «Руина» Музея архитектуры имени Щусева сам несёт коннотацию наслаивающихся эпох. Они не существуют одновременно, а наплывают друг на друга, подобно тектоническим плитам. Как и здание, хранящее следы трёх столетий, биография поэта, преломлённая в предметах и бытовых реконструкциях, состоит из множества пластов.
Наиболее эмоционально передан «донецкий пласт». Появившись на свет на Черниговщине, семилетним мальчиком Левитанский оказался в Сталино. В тридцатые годы это был захудалый городишко, в центре которого стояли саманные бараки, а женщины стирали бельё в реках.
Но Юра видел другое, и об этом рассказывает отдельный стенд.
«В реальности жизнь в городке была довольно тяжелая и неустроенная. Но воспоминания, в том числе стихотворные поэтические воспоминания Левитанского, окрашивают этот период совсем другими цветами, преломляя реальность, как цветные стекла веранды, казавшейся ребенку игрушечным светофором», — поясняют создатели экспозиции.
Бытовые неурядицы, символизируемые простым столом, отступали перед этим сиянием.
Такое же жизнелюбие Левитанский сохранял на фронте. Он был бойцом, а затем военкором, участвовал в разгроме нацистов и в войне с Японией, но не гордился собственным геройством. Опалённый порохом период отображён проекцией цитат из его знаменитого стихотворения.
«Ну что с того, что я там был… Я топот загнанных коней. Я хриплый окрик на бегу. Я миг непрожитого дня. Я бой на дальнем рубеже. Я пламя Вечного огня и пламя гильзы в блиндаже. Я не участвую в войне — она участвует во мне».
Затем был мир, высшие литературные курсы, книги и цикл блистательных пародий на классиков шестидесятых. Написать их без любви и ликования от успехов современников было невозможно. Наблюдательность и тонкий юмор позволили Левитанскому стать душой «Клуба 12 стульев» в популярной «Литературной газете».
Один из залов увешан страницами из «Литературки» — это метафора её значимости в жизни страны и самого поэта. Другой намёк — застывший кадр из фильма «Москва слезам не верит», где звучит «Диалог у новогодней елки».
Артефакты, помноженные на современные способы подачи информации, позволяют погрузиться в атмосферу прошлого. Организаторы даже воссоздали рабочий кабинет поэта.
«Все экспонаты можно разделить на две группы», — сообщила куратор выставки Анна Наринская. Одни — свидетели века Левитанского, и здесь важнейший — скульптура его друга Вадима Сидура из цикла «Взывающий». Она идёт в паре со знаменитым стихотворением, и этот дуэт — наше главное высказывание.
Другие экспонаты — это инсталляции. Мне, например, очень нравится работа Ильи Шагалова: это постскриптум выставки, три экрана, где частная жизнь показана как видео из кадров хроники.
Документов осталось не так много. Левитанский часто переезжал, люди его поколения не возили с собой сундуки с бумагами. Но сохранился диплом, где видно, каким он был отличником, и справка об увольнении из института в связи с уходом на фронт. Есть немного рукописей и машинописей с правками. Зато в кабинете — его стол, вещи, пишущая машинка, лампа.
Главный посыл здесь — многогранность и изменчивость истории. Левитанский застал СССР до войны, оказался в эпицентре событий, пережил подъём страны, «оттепель», «застой» и стал свидетелем её деконструкции. В 1995 году фронтовик требовал от Ельцина прекратить войну в Чечне. Девяностые стали для него роковыми: он умер от сердечного приступа во время выступления, посвящённого событиям на Кавказе.
