Поэзию о Великой Отечественной войне удобно классифицировать по хронологии. В первый период попадают авторы, заставшие войну в сознательном возрасте и бывшие её непосредственными участниками. Для Бориса Слуцкого, Александра Твардовского, Анны Ахматовой, Бориса Пастернака, Юлии Друниной, Константина Симонова и других было свойственно отношение к службе как к священному долгу.
Военкору Симонову, побывавшему на всех фронтах, удалось вложить в стихотворение «Жди меня» удушающий кошмар многолетнего ожидания миллионов жён и матерей.
«Как я выжил, будем знать только мы с тобой, — просто ты умела ждать, как никто другой», — писал он.
Для этих поэтов нацистские зверства были болезненной реальностью, синхронной частью жизни. Как и вой снарядов и ближние рукопашные бои для Юлии Друниной.
В 1943 году она, доброволец санитарной службы, спасшая солдат с осколком в шее, создала бессмертные строки.
«Я только раз видала рукопашный, раз наяву. И сотни раз — во сне… Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне», — признавалась поэтесса.
Анна Ахматова, чья ранняя лирика была любовно-легкомысленной, отозвалась на вероломное нападение стихотворением «Мужество».
«Мы знаем, что ныне лежит на весах и что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет», — заявила она.
Непревзойдённым шедевром военной тематики является «Кельнская яма» Бориса Слуцкого о тысячах замученных военнопленных.
«О граждане Кёльна, как же так? Вы, трезвые, честные, где же вы были, когда, зеленее, чем медный пятак, мы в Кёльнской яме с голоду выли?» — вопрошал поэт-фронтовик.
Борис Пастернак в «Преследовании» рассказал о солдатах, нашедших в овраге тело девочки и помчавшихся за её убийцами.
«В неистовстве как бы молитвенном от трупа бедного ребенка летели мы по рвам и рытвинам за душегубами вдогонку», — писал он.
В таком поэтическом контексте невозможно сомнение в справедливости возмездия. Для следующего поколения — «шестидесятников» — война была детским воспоминанием. Евгений Евтушенко создал в 1961 году поколенческое стихотворение «Хотят ли русские войны».
«Да, мы умеем воевать, но не хотим, чтобы опять солдаты падали в бою на землю грустную свою», — утверждал поэт.
Он вступил в полемику со слоганом «можем повторить», корни которого уходят в песни Михаила Дудина и надписи на рейхстаге. Дудин, участник войны, считал себя частью поколения, «породнившегося со славой».
Евтушенко и его ровесники были не теми, кто гиб под пулями, а теми, ради кого погибали. Роберт Рождественский извинялся перед отцами за то, что «в ту — войной затоптанную осень — мы были не на фронте, а в тылу».
Иосиф Бродский в 1974 году в стихотворении «На смерть Жукова» разрушает образ полководца с позиции временной и этической дистанции.
«Сколько он пролил крови солдатской в землю чужую?» — вопрошал поэт, обращаясь к «в регалиях убранному трупу».
При этом Бродский не сомневается, что в истории хватит страниц для тех, «кто в пехотном строю смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою». Он низвергает с пьедестала вождей, но не простых честных воинов.
