— Чаю, кофе? — После кофе не уснёшь. — Это точно. Цены на кофе… Как вспомнишь, сколько заплатил — будешь ворочаться до утра.
— Ты голоден? — Я не буду есть. — Не собираюсь тебя кормить, просто интересуюсь.
— Как правильно: «хирург» или «херург»? — Зависит от того, какой врач.
«Неужели нравится быть дураками? Собираться вместе и громко аплодировать глупейшим словам отчёта на собрании? Мухи дохнут от скуки, а вы аплодируете», — удивляется иностранец. — «И хоть бы один посмел не похлопать».
Россиянин отвечает, что в театре люди тоже аплодируют. Иностранец возражает, что театр — другое дело, туда приходят добровольно. Россиянин парирует, что и на собрания ходят добровольно, дружно и сообща. Ведь зарплату дают не за собрания, а за аплодисменты.
Гитлер жалуется, что был несчастлив и вынужден был идти на преступления ради процветания Германии. Сталин добавляет, что он несчастен ещё больше, так как убийства органически отвратительны его натуре, но ему пришлось убивать миллионы ради счастья остальных и величия державы.
Карбонарий показывает Талейрану своё воззвание с призывом к свержению власти и просит его мнение. «Однако» — это вводное слово, — замечает Талейран. На недоумённый вопрос карбонария он поясняет, что вводное слово выделяется запятыми. Карбонарий настаивает, что его интересует впечатление от содержания. Талейран отвечает, что именно это впечатление он и передаёт.
Карбонарий обвиняет его в придирках к мелочам. Талейран возражает, что воззвание должно быть безукоризненным, ведь если свергаешь старое, то лишь во имя более совершенного.
— И тебе не стыдно, что ты — миллионер, а твой друг — нищий? — спрашивает один собеседник. Его друг отвечает, что вина целиком лежит на том, кто к пятидесяти годам ничего не достиг. Первый парирует, что его друг независим и горд, тогда как миллионер работает на охранников и шофёров.
«Хочешь, чтобы я пластался ради него? Гордого и независимого? — запальчиво говорит миллионер. — Ты не знаешь людей. Примитивный охранник в моей системе ценностей значит больше сотни ничего не добившихся гордецов».
— Я тебя брошу. — Вообще-то, ты ступила на опасный путь. Однажды я могу не испугаться, — предупреждает он. — И хорошо!
Он рассказывает историю о своём приятеле, чья жена ставила его чемодан в прихожей после ссор, пока однажды он не забрал его и не ушёл навсегда.
— Почему злишься? За то, что хотел сделать тебе ребёнка? — Предупреждала, чтоб был осторожен. Так нет. — Надоели предосторожности. Почувствуй настоящего мужчину. — А мне теперь на аборт. — Роди. Хочу ребёнка. — На хрен сдался твой ребёнок?
Он возмущается, что раньше женщины старались забеременеть, а теперь мужчины вынуждены «арканить» их с помощью детей.
— Серое! — Чёрное! — Синее! — Чёрное! Разве сама не видишь? — Вижу прекрасно, потому и говорю.
Он негодует, что платье траурного цвета, и спрашивает, не умер ли кто. Она в слезах говорит, что умрёт, если ещё день проживёт с ним, и обвиняет его в травле. Он упрекает её, что та не посоветовалась перед покупкой.
Спор продолжается, переходя на тему цвета сумки, плаща, обивки двери и обоев. Он спрашивает, какого цвета на нём сорочка и носки, и получает неверные ответы. Она соглашается, что, возможно, страдает дальтонизмом.
Он заявляет, что это она здорова, а болен он, если женился на ней. Она обвиняет его в слепоте и придирках. Он называет её безвкусной дурой, а себя — дураком, который не распознал её сути.
Она говорит, что её вкус утончённый, а у него — проблемы с восприятием. Они приходят к согласию о разводе. Она заявляет, что наденет что-то весёлое по поводу избавления от него.
— Ненавижу твой оранжевый сарафан! — Он сочетается с твоей розовой сорочкой и зелёными носками. — Хоть из окна бросайся. — Ага. Бросайся. Поскорее. Траур тогда будет уместен! На панихиде буду сногсшибательно эффектна. — Сногсшибательно? — сшибает её с ног и бросается в окно. — Свобода! Только зелёные носки и мелькнули…
