Ровно восемьдесят лет назад гитлеровские войска перешли границу СССР, начав массированное наступление на суше и в воздухе. Адольф Гитлер опередил своего временного союзника Иосифа Сталина в стремлении к переделу Европы и мира. Историк Борис Соколов по документам и дневникам воссоздал нервозную обстановку последних месяцев, когда ни одна сторона точно не знала, кто начнёт войну первым.
К июню 1941 года оба диктатора двигались к конфликту, будучи уверены, что другая сторона также готовится к нападению. Они не доверяли друг другу и считали столкновение неизбежным. Каждый стремился упредить бывшего партнёра, который превратился в опасного противника.
Окончательное решение Гитлера реализовать план «Барбаросса» созрело после визита Вячеслава Молотова в Берлин в ноябре 1940 года. Стороны не смогли договориться о разделе сфер влияния. Фюрер счёл чрезмерными требования Сталина относительно Финляндии, Болгарии, Румынии и контроля над Черноморскими проливами.
«Из визита Молотова и хода переговоров Гитлер сделал вывод, что война с Советским Союзом рано или поздно неизбежна», — вспоминал генерал-полковник Гейнц Гудериан.
Такой же вывод после берлинских переговоров сделали Молотов и Сталин. Разница была лишь в оценке сроков. Гитлер полагал, что СССР может напасть в 1941 году.
«Гитлер заявил, что он не намерен ждать, когда русские будут готовы к нападению, и опередит эту опасность с Востока», — сообщил фельдмаршал Герд Рундштедт своему начальнику штаба.
Сталин же верил разведсводке от 20 марта 1941 года, что Германия нападёт лишь после разгрома Англии. Он рассчитывал, что у него есть время до осени. Поэтому советское руководство не торопилось с нападением.
11 марта 1941 года был готов план развёртывания Красной Армии на Западе. На нём сохранилась резолюция генерал-лейтенанта Николая Ватутина: «Наступление начать 12.06». Однако срок был сорван из-за проблем с переброской войск и запасов.
Новый план превентивного удара от 15 мая ориентировался на середину июля. По свидетельству Георгия Жукова, Сталин объяснял концентрацию немецких войск у границ тем, что «они боятся нас». 14 июня ТАСС опубликовало заявление, опровергавшее слухи о войне.
16 июня британское правительство предупредило Сталина о сосредоточении 115 немецких дивизий у границ. Однако советский лидер счёл это дезинформацией, целью которой было втянуть СССР в войну. Советская разведка существенно завышала силы вермахта.
В последние предвоенные недели настроения в обществе были разными. Писатель Михаил Пришвин 1 июня размышлял о политике, а 5 июня записал о слухах разногласиях в правительстве насчёт войны.
3 июня генерал-лейтенант Андрей Еременко получил приказ о скрытной отправке танков на запад. 4 июня Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой, предположил в дневнике, что СССР вступит в игру, когда во Франции начнётся революция.
8 июня студент из Смоленска Арсений Державин отметил серьёзные учения по борьбе с десантом. 15 июня майор Петр Тюхов записал, что переброска его дивизии в район Дубно была предвестником войны.
16 июня 13-летняя школьница из Ялты Зоя Хабарова поссорилась с матерью, которая твердила о скорой войне.
«Я с мамой поругалась. И чего они только и твердят о войне?»
В тот же день бывший офицер Клавдий Попов, наблюдая депортацию в Эстонии, сделал вывод о приближении войны. 17 июня советский офицер Иван Кузнецов в Литве почувствовал, что учение «пахнет порохом».
Художника Евгения Лансере, напротив, заявление ТАСС успокоило.
«Накапливавшиеся доказательства скорой войны успокоились; собираемся достраивать дачу…», — написал он 16 июня.
18 июня нарком госбезопасности Всеволод Меркулов доложил Сталину, Молотову и Берии о панике и спешном отъезде сотрудников германского посольства из Москвы. Сжигались документы. Сомнений не оставалось — война начнётся со дня на день.
В тот же день Сталин провёл совещание с Тимошенко и Жуковым. Было ясно, что нападение произойдёт в ближайшую неделю. Оптимальным было бы отвести войска на старую линию укреплений. Эту мысль высказал в дневнике 17 июня заместитель начальника отдела МПВО НКВД Латвии Тарас Марченко.
Однако кардинальных мер принято не было. Авиацию рассредоточили на полевых аэродромах, но слишком близко к границе. Переброска войск к границам продолжалась, что свидетельствовало о подготовке к наступлению.
В Москве циркулировали нелепые слухи. Академик Владимир Вернадский 19 июня записал сплетню об ультиматуме Германии о выводе войск из Финляндии.
«Говорят, что Германии был представлен ультиматум в 40 часов вывести ее войска из Финляндии. Немцы согласились», — отметил он.
Русские эмигранты в Европе также чувствовали приближение войны. Княгиня Мария Васильчикова в Берлине 20 июня писала о работе, которая «отвлечёт от всего прочего». Писатель Иван Бунин 21 июня не верил, что Германия пойдёт на «такую страшную авантюру».
«Не верю, чтобы Германия пошла на такую страшную авантюру. Для Германии или теперь или никогда — Россия бешено готовится», — записал он.
20 июня генерал-майор Александр Кондратьев, видя немецкие самолёты над Гродно и зная о сосредоточении сил противника, понимал неизбежность войны. 21 июня, в последний мирный день, Арсений Державин отмечал небывалое напряжение.
Московский школьник Лев Федотов 21 июня дал удивительно точный прогноз. Он ожидал начала войны со дня на день, предрекал временные успехи Германии и долгий путь к победе.
«Теперь я уже жду не только приятного письма из Ленинграда, но и беды для всей нашей страны — войны», — написал он.
