Крепость под обстрелом: как критики атаковали театральный эксперимент Соколова и Яхонтова

Казалось бы: дебютная режиссура популярного Соколова и его союз с начинающим драматургом — это интересное начинание. Было достаточно повода, не отвергая явление с порога, поразмышлять о молодых смельчаках, отечественных создателях театрального эксперимента. Проявить, что называется, государственную рачительность.

Нет, навалились скопом с прозрачной целью — заклевать. Андрей Соколов намеялся положить ту работу в основу своего будущего театра. Крепкую постройку угробить не удалось, но тень бросили. Осадочек остался.

«Шумим, братец, шумим!»

В том и смысл деятельности артели налетчиков-искусствоведов — ославить неугодных. Зато те, кого они превозносили, обрели завидные театры и упрочили позиции. Сами гонители, ничего не создавшие, выстроили карьеры, захватили карт-бланш в управлении культурой и погнали ее в нужную заказчикам сторону.

Название «Койка», по мнению Ямпольской, неэстетично. При этом титул ее собственной мемуарной книги «Гимн настоящей стерве…», посвященной поиску подходящего постельного партнера, вероятно, представляется ей верхом утонченности.

«Если бы Андрей Яхонтов не отстал от жизни лет на двадцать, он бы понял, как безнадежно устарел его застойный рефлектирующий герой еще в момент творческого зачатия. Время полетов во сне и наяву, к счастью, миновало…», — заявила она.

Огорчу прямолинейную прокуроршу: время рефлексирующих персонажей не закончится. Чацкие и Печорины в отличие от Скалозубов всегда будут сомневаться. Отрицание отрицания не устареет — это отличительная черта глубокого мировосприятия.

А вот срок влиятельности матрон, даже облеченных в думские доспехи, короток. В подтверждение приведу цитату:

«…наверное, каждый мужчина должен пройти в своей жизни через свинскую стадию, но далеко не каждый пребывает в свинстве с рождения до гробовой доски. А иначе с кем бы мы жили?»

Вот он, сакраментальный нерв гневных волнений: не «как жить?», а «с кем?». Это и есть повод для банальных табу. Само же слово «койка» многомерно и многосмысленно. Оно подразумевает не только плотские утехи, но напоминает, что ложе для любви имеет тенденцию превращаться в больничную койку, а затем и в смертный одр.

В качестве параллелей «Койке» аналитики приводят замечательный фильм Мережко и Балаяна, опыт любимовской Таганки, классическую «Жизнь человека» Леонида Андреева. С чего столь высокие камертоны? Неужели на пустом месте?

Культуртрегер Должанский в личном разговоре со мной хвалил пьесу и спектакль, но вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов. Впоследствии он объяснил эту перемену тем, что желал шумихой взвинтить зрительский интерес.

«Койка» посвящена проблемам полового воспитания, — исторг он свысока, с плохо скрытой издевкой.

Но получилось не смешно, а с неизбывной завистью к тем, кому такое воспитание пошло впрок. Его укор о «усталом голосе» в радиоэфире — к чему это? Разве только к тому, что я безмерно устал от прикормленных чванливых театроведов.

Назначенный Мединским ректор ГИТИСа Заславский в своей рецензии рубит сплеча:

«Мне не понравилось», — заявляет он, представляя это редким примером объективности.

В его репортаже — жалоба на Губенко, предоставившего помещение, экономические выкладки о стоимости билетов и отчет, как его уговаривали посетить спектакль. Собственно профессиональной фактуры маловато, она заменена статистикой. Тем не менее, сквозь зубы мэтр признает: аншлаг. Вот бы и спросил о причинах.

У Ямпольской песня о том, кто мнит себя драматургом, но им не является. А кем она сама себя полагает? Давайте опустимся на естественный для этих умников уровень огульщины.

Мою пьесу напутствовал в печать Леонид Зорин, куда больший авторитет, чем все вышеупомянутые энциклопедисты вместе взятые. Правильнее было бы отмахнуться от завываний назойливых злопыхателей пушкинским: «Не оспаривай глупца…». Но гавканье подворотных мосек не безобидно.

После похорон Андрея Гончарова с его сыном и Анастасией Ефремовой поехали ко мне и задержались на несколько дней. Воспроизвожу ситуацию в деталях, потому что если бы не цепочка событий, не открылась бы подоплека творившейся вокруг «Койки» свистопляски.

Настя спросила, не против ли я визита ее давнего знакомого — Геннадия Дёмина. Я удивился: Дёмин в опубликованной анкете назвал «Койку» худшей постановкой сезона. Я спросил пришедшего: чем так уж плох спектакль? Звездный состав, прекрасные актеры. Не было ничего хуже?

Демин объяснял туманно: Соколов — больше актер, чем режиссер, ты — больше прозаик, чем драматург. Я настаивал на конкретике. Выяснилось: постановку он не видел. Назвать ее худшей велели устроители опроса.

Вот исток остервенелости своры церберов, якобы берегущих традиции театра, а на деле топчущихся на страже интересов своих нанимателей. Они чутко улавливают угрозы, исходящие от новой, независимой режиссуры и драматургии, не угождающей хозяевам рынка.

Вижу в связи с грядущей премьерой «Люболи»: синклит воспевателей прекрасного, потирая руки, сбирается на шабаш и решает, что делать с нахальной вылазкой двух Андреев в приватизированный шариковыми мир искусства. Науськанные шариковы продолжают верховодить: всё, что им не по нраву, подвергают остракизму.