Семейная тайна или право ребёнка: что важнее для детей-отказников в интернатах

В социальных сетях активно обсуждают права детей, от которых отказались родители. Насколько оправдано право таких родителей на сохранение семейной тайны? Как оно соотносится с правом ребёнка на связь с биологическими родственниками?

Представьте женщину, родившую ребёнка с тяжёлым неизлечимым диагнозом. Она оставляет его в роддоме и соглашается на усыновление. В нынешней системе такого ребёнка ждёт детский дом-интернат — закрытое учреждение со строгим распорядком.

После совершеннолетия его, скорее всего, переведут во взрослый психоневрологический интернат, где он проведёт всю жизнь. Личного пространства там нет: комнаты на несколько человек, вещи могут трогать воспитатели, всё подчинено графику.

«Единственное место, где я видела в таких учреждениях улыбки, — это живой уголок, где человек может покормить кролика или птичку, но на самом деле — побыть наедине с самим собой», — делится впечатлениями автор.

Люди в интернатах остро нуждаются в контакте. При появлении постороннего его стараются обнять, потрогать. Особенно тяжело видеть отделение милосердия, где лежат обездвиженные люди. Они целыми днями лежат, но тянутся к каждому посетителю.

В последние годы волонтёры и фонды активно поднимают тему реформы этой системы. Один из таких фондов — московский детский хоспис «Дом с маяком». Его учредитель Лидия Мониава стала опекуном 13-летнего Коли, забрав его из интерната.

Мониава регулярно публикует истории их жизни, что часто вызывает общественную дискуссию. Не все понимают её решения, например, прокалывание уха мальчику, который не может выразить желание, или его устройство в обычную школу.

На прошлой неделе в соцсетях обсуждали её новый пост о правах биологических родителей детей из интернатов. Мониава рассказала, как нашла для Коли семью и теперь поддерживает с ней связь. Также она помогла найти родственников другого ребёнка.

«Я узнала, что родители уже умерли. В интернат они отдали ребёнка ещё при рождении. Оказалось, что родственники не знали, что этот ребёнок вообще существует или что он жив, а не умер в роддоме», — написала Мониава.

Она отметила, что скрыть факт отказа от ребёнка почти невозможно, и призвала создать систему поддержки семей, где рождается ребёнок с инвалидностью. Это помогло бы сократить число детей в интернатах.

Многие пользователи, включая журналистов и сотрудников фондов, задали вопросы о законности её действий. Их интересовало, имеет ли право опекун одного ребёнка собирать информацию о родственниках другого.

Адвокат Сталина Гуревич поясняет, что отказ от ребёнка не освобождает родителей от уплаты алиментов. Это право прекращается только при усыновлении.

«Опекун не может давать информацию о родителях и родственниках третьим лицам. Мониава не является опекуном ребёнка, о котором она собирала и потом распространяла информацию», — заявила Гуревич.

Второй вопрос касается самого права на отказ без последствий. Дискуссия часто ведётся вокруг беби-боксов, которые позволяют анонимно оставить ребёнка.

Елена Альшанская, глава фонда «Волонтёры в помощь детям-сиротам», признаётся, что у неё нет однозначного мнения.

«Я думаю, что могут быть ситуации, в которых от ребёнка можно отказаться без последствий, например, если этот ребёнок появился на свет в результате изнасилования», — говорит Альшанская.

Она также выступает за право детей знать о своём происхождении.

Третий вопрос — общественное давление на родственников, которое зачастую считает этичным лишь один путь: забрать ребёнка из интерната.

Специальный корреспондент одного из фондов Светлана Машистова говорит, что причины отказа бывают разными, и дело не только в эгоизме.

«Возможности среднего класса в Москве и женщины из глубинки — это два разных мира. Механическим увеличением пособий ситуация не решается», — поясняет Машистова.

Очевидно, что система детских и психоневрологических интернатов нуждается в реформе. С 2015 года обсуждается закон о распределённой опеке, когда ответственность за человека несут несколько организаций.

Для исчезновения интернатов необходимо создание настоящей инклюзивной среды. Это не только пандусы, но и концепция безопасного сосуществования разных людей.

«Грубо говоря, идеология нормальной инклюзии — дать реализовать человеку максимум прав, исходя из его возможностей», — поясняет представитель благотворительного фонда.

Лидия Мониава отметила, что будет продолжать информировать общество о жизни в интернатах.

«Я очень хочу, чтобы интернаты перестали существовать в принципе и люди, которые сейчас находятся в ДДИ и ПНИ, жили бы или у себя дома, или в местах, приближённых к домашнему типу», — сказала Мониава.